30 янв в 13:07 (OFF) Limit (G) :

Багровый туман

В ресторане шумели. Юбилей генерального прокурора города Подольска подходил к концу. Уснувший за столом именинник блестел лысиной между фужеров. Над руинами банкета горланили песни хозяева провинциальной жизни. В окружении коньячных войск они то и дело сдавали позиции. Зампрокурора талантливо копировал начальство, двое судейских боролись на руках, главврач обнимался с фикусом. Музыканты уже разошлись – гости пели акапельно и бестолково, забывая слова и вступая невпопад. Из угла доносился женский хохот, густо перемешанный с матерщиной. Оттуда иногда подпевали про «рюмку водки на столе».

Андрей заглянул внутрь, сделал украдкой пару снимков и вышел на улицу. Работал он в местной газете недавно, попал туда сразу после института. Но профессию журналиста осваивал бойко, с напором, и древнейшей ее не считал. «Честный журналист продается только раз», – так говорил им один доцент-взяточник на кафедре философии. Покупателей особо не было. Мечтал он не о романе, но о славе, а пока набивал руку и шишки в «Нашем вестнике». Перебиваясь поденщиной, рыскал по захолустью в поисках сенсаций, с надеждой быть замеченным в столице. Его материалы часто заворачивали.

Он задержался в дверях, глядя на стоянку. Клочья тумана блуждали между столбами-виселицами, лизали холодную землю.
– Вот уже и октябрь... – проговорил он тихо. Пар изо рта смешивался с туманом. Было зябко и тоскливо. Из трубы котельной напротив валил дым. «Когда-то и ты станешь дымом над крематорием», – подумал он.

Иномарки гостей хищными мордами поблескивали в зыбких пятнах света. Андрей попытался разглядеть, где чья. Он не видел, как за ним, расталкивая коридорные стены, вышел отец Михаил. Он встал сзади, то раскачиваясь на пятках, то отчаянно кренясь в стороны, как баркас в бурю. Без предупреждения выстрелил в затылок хриплым кашлем, выдохнув пороховое облако перегара:
– Ты – Зацепин?
Андрей, вздрогнув, быстро повернулся. Рослый священник с серебряным крестом поверх подрясника наклонился вперед, но вдруг резко выпрямился, меняя килевую качку на суровую неподвижность. Андрею померещилось, что смотревшие в упор глаза-угли были ему смутно знакомы.
– Допустим...
– Кто я, ты знаешь?
– Догадываюсь.

Об отце Михаиле ходили разные слухи. До рукоположения был Афган, работа в органах, увольнение по статье, гражданская жизнь, безумие обыденности. Потом – трагическая смерть жены, дочка перестала говорить, неожиданное воцерквление, синдром активного прихожанина, работа в общине глухих при монастыре. В лихие девяностые – семинария, литургии с сурдопереводом, скромный приход, кожаные куртки и бритые затылки паствы, проповеди о войне. Сейчас – храмовое строительство, песнопения не без кагора и благолепие сигаретного бизнеса на пару с прокурором.

Болтали, будто-то под рясой он таскает афганский нож тридцати сантиметров. Однажды пьяного пастыря остановили гаишники. Заморышами капитан и старлей не были, имели опыт... Сначала он изломал их, как хворост, потом достал нож и призвал к смирению. Заставлял каяться в мздоимстве и молиться о спасении души по рации... Когда его взяли, порвал наручники и выпрыгнул на ходу из «бобика», не прощаясь. Дело с божьей помощью замяли.

– Это ты... Ты это сам придумываешь или помогает кто? – в тоне вопроса слышалась издевка.
– Что именно?
Священник вытащил из-за пояса газету и развернул ее, большую и светлую, как пододеяльник.
– А вот... гляди-ка... – он приторно улыбнулся, шагнул ближе и положил руку на плечо Андрею, поворачивая того к свету.
– «Приход на приходе. В Никольском храме торговали марихуаной», – отец Михаил с трудом прочитал заголовок и вопросительно уставился.
– Ну, сам писал. А что? – он вспомнил, как долго уговаривал редактора пропустить этот материал, как унижался и просил.
– Экий ты проныра, – ухмыльнулся пастырь, и Андрей почувствовал, как огромная ладонь легла ему на горло. Пальцы впились глубоко в плоть, ухватили кадык и сдавили. Боль была такой, будто кто-то клещами рвет ему зубы и вставляет банник в трахею. Андрей обеими руками повис на душившей его каменной кисти. Рот открылся, но крикнуть не получалось. Андрей хрипел и пытался вывернуться.

Второй рукой отец Михаил стал запихивать ему газету в рот. Андрей задыхался. Казалось, его загарпунили и тащат на берег с неодолимой силой. Боль парализовала волю, он перестал сопротивляться. И вдруг понял, что умирает. От внезапного ужаса у него покатились слезы. На волнах раскатистого баса до угасающего сознания долетали слова:

– И увидел я отверстое небо, и вот, конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, который праведно судит и воинствует. Очи у него как пламень огненный. Был он облечен в одежду, обагренную кровью. Имя ему: слово Божие!

Хватка ослабла. Куски газеты разлетались в стороны. Андрей согнулся пополам, откашливаясь, оперся рукой о стену, выплюнул пахнущую краской бумагу. Отец Михаил шумно и с облегчением выдохнул:
– Напраслину на ближнего своего не возводи… Грех это. И еще. В книге Екклесиаста так сказано: «Время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру». Все люди братья. Повоевали и будя... Ступай.

Андрей вытер ладонью лицо. С неба посыпалась редкая морось. Вспомнились недавние слова Веры: «Дождь – это слезы для равнодушных». Ему захотелось прижаться к ней.

***

Познакомились они на перекрестке. Он несся по тротуару, озадаченный делами, она шла по другую сторону дороги, задумчивая и хрупкая.

Каждое утро он гадал по лицам прохожих, как на картах. Если попадались страшные трефовые рожи – бомжи-бородачи или курящие на ходу женщины – день будет похож на климакс старой девы: нервный, затяжной и бестолковый. Если шли бубновые девятки с румянами доброты на лицах или нализанные валеты-хипстеры – все будет сносно. Пиковые дамы в начале уличной колоды – брюнетки с высокой грудью – почти всегда были к деньгам...

Издали он увидел соломенную детскую челку, беззащитный изгиб шеи – ничего особенного, десятка бубей лет двадцати. Девушка шла, размахивая руками, как подросток на перемене, не глядя под ноги. На пешеходном переходе в его сторону медленно качнулись ресницы. Когда зажегся зеленый, в ее глазах мелькнул интерес, сменившийся меланхолией. Изломанная линия губ очертила в воздухе быстро исчезнувший силуэт улыбки. И гадание покатилось к чертовой матери – такой карты в его колоде не было. После Андрей не мог объяснить даже себе, почему он остановился столбом на «зебре» и достал удостоверение сотрудника газеты.

Вера, едва не врезавшись в него, рассеянно слушала околесицу про интервью, глядя мимо, и... не уходила. Им сигналили матом, визжали тормозами, материли клаксонами. Когда она рассмеялась, Андрей понял, что влип. Будто кто-то дунул на шаткий одуванчик его существования, и оно разлетелось на иллюзии.

Они гуляли по неприкаянному пыльному городу. Андрей старался понравиться, Вера неумело скрывала то, что ему это удается. Казалось, даже горбатый и чумазый тротуар улыбается им грязными трещинами. Солнце путалось в показаниях и обещало то бессрочную весну, то бабье лето уже на завтра. Они поцеловались в безлюдной забегаловке, где повар, похоже, ненавидел еду и человечество. Вкус у шашлыка был такой, будто его жарили паяльной лампой, нанизав на логарифмическую линейку. В глинтвейне плавали какие-то ветки, корица и обломки рухнувших надежд на опьянение. Но было хорошо.

Сошлись они быстро и легко, словно щелкнул хорошо смазанный затвор. У обоих были терпимые странности и схожие ценности. Вера не любила выказывать чувства на людях. Просто не переносила публичных лобзаний и слюнявых нежностей, на прогулках всегда держалась немного отстраненно. И тем горячее прорывалась ласка наедине, чем дольше она сдерживалась.

Андрей тихо ревновал ее ко всему миру. Ему казалось, она скрывала их отношения. Он не видел ее друзей-студентов, она не приглашала его к себе, не разрешала заезжать за ней в институт, где на последнем курсе изучала педагогику. Он ничего не знал о ее родителях, кроме того, что они люди небедные. Вера уходила от него всегда без десяти девять, и останавливать ее было бесполезно.

...Тем вечером время опять просочилось сквозь пальцы. На руках осталось минут пятнадцать с копейками. Андрей потратил их на уговоры, Вера расплакалась. Он с удивлением смотрел на нее.
– Ты чего? Все же было хорошо.
– Даже слишком… Чем мы рассчитаемся за это «хорошо»? Бездетностью, раковой опухолью, нищетой? Скажи, почему одни чувствуют, что за все надо платить, а другим многое дается даром? И еще самая гнусная гнусь сходит с рук.
Андрей долго подбирал слова.
– Одни – дающие, другие – берущие. Так все устроено. Рай не работает без ада, это все одна контора. Отмени зло, и райские кущи закроют на переучет мучеников...

У нее был большой талант – молчать. Когда они ссорились или что-то ее тревожило, это молчание было не перекричать. Андрей говорил, убеждал, взывал к логике. Вера не произносила ни звука, надолго впадая в задумчивость. Пока скопление неясных слов не перетапливалось на ручей отрывистых сентенций.

После его ответа Вера замолчала.
– Почему ты не знакомишь меня с родителями? – нарушил он тишину. Со своими Андрей познакомил Веру сразу. Мама в ней души не чаяла.
– Боюсь, – почти серьезно ответила она. – Мне кажется, отец тебя убьет. Представь, будто у тебя впереди всего полчаса. Что бы ты делал?
– Я бы танцевал перед ним и плакал, – он изобразил танец маленьких утят.
– Почему ты все время шутишь? – улыбнулась она.
– Потому что я – грустный человек.
– Нет. Ты – «испуганный, возлюбленный и нищий».
– За что же ты меня любишь?
– Не знаю. Больше всего любят, когда не за что… В книжках пишут, что любовь – это дар божий. А я так никогда не думала и не чувствовала.
– Почему?
– С чего бы это он разбрасывался такими подарками? Ревнивому богу нет места в занятых сердцах. И потом, в бога я не верю: у меня отец – священник.
– Атеист что ли? – он снова попытался шутить.
– Нет, но религия – уже давно не стремянка на небо. Через отца люди пытаются сливать свои нравственные нечистоты богу в ушную раковину. Но единственное, чем он может приблизить их встречу, это – торговля сигаретами.
– И тем не менее, он смог вложить в тебя главное – нравственный закон.
– Его занесло туда ветром подзатыльников...
– Ты идешь по скользкой дорожке Берлиоза. Думаешь, все зависит только от тебя?
– Возможно, моя Аннушка уже где-то разлила масло. А может, и нет. Что если у твоего бога нет для меня индивидуального плана? Он знать обо мне не знает. Я на это очень надеюсь и хочу прожить жизнь, как можно незаметней. Пусть все люди плывут по течению или против него. А я хочу сидеть на берегу и ощущать безмятежность. Мне не нравится быть артисткой, которая из раза в раз завязывает сюжет, чтобы развлечь вечно скучающее одиночество бога. На самом деле, у тебя ничего нет и никогда не будет, кроме самого себя. И меня... – она положила голову ему на колени и закрыла глаза.
– Тогда обязательно нужно познакомиться, – не сдавался Андрей.
– Ты так сильно этого хочешь? Ладно... Приходи завтра к шести. Шевченко 22, красные ворота, – прошептала Вера и, не сказав больше ни слова, ушла.
Андрей оделся и поспешил к ресторану…

***

Туман густел. Ослепленные им фонари беспомощно ощупывали контуры промокшей улицы. Вера продрогла, пока ждала такси. Нерадивый водитель долго блуждал в желтой темноте подворотен, но кое-как нашел пассажирку. Она опаздывала и страшно волновалась. Таксист, услышав стук зубов, включил печку на полную. Не помогло.

Свет в доме не горел, отца не было. Она обрадовалась отсрочке разговора, как помилованию, и, войдя в комнату, упала в кресло. Немного успокоившись, задремала. Снился отцовский нож. Окровавленный узкий клинок был изъеден ржавчиной. Рукоять с резными костяными прикладками загибалась на конце птичьим клювом, сквозь который была продета бечевка с узелком и нательным крестиком. По ней на пол стекала кровь.

Отец протягивал
Навигация (1/2): далее >
125 1 13 1

Комментарии (4)

Интересно написано
Ничего святого в этом священнике не осталось..да и человеческого тоже.
Офигенный рассказ!
ужас какой
Показать комментарий
Скрыть комментарий
Для добавления комментариев необходимо авторизоваться
Родная деревня
Так увлекательно вести хозяйство Вам ещё никогда...
Версия: Mobile | Lite | Touch | Доступно в Google Play